– Простите, пан Ведрич, можно я спрошу?

Он улыбнулся краешками губ, позволяя.

– За что вы так не любите нас? – и продолжала, заикаясь от волнения и проглатывая слова: – Да, я немка. Но я люблю эту землю. Я здесь родилась. Мы пришли не вот только, мы давно живем рядом с вами, четыреста лет. Мой пра-пра, в общем, дедушка, Адам Цванцигер был крестоносцем, рыцарем, и нес сюда свет веры.

– Да, выиграл Двайнабург в карты, споив вусмерть балткревца-коменданта.

Франя возмущенно задергалась, пробуя соскочить на дорогу. Алесь с легкостью удержал ее:

– Спокойно, панна Цванцигер, Смарда пугается.

Франциска-Цецилия не оставляла своих попыток. Наконец тяжело спрыгнула в пыль. Алесь какое-то время заставлял коня идти шагом, давая огорченной и рассерженной девушке возможность держаться с ним вровень. И наконец, склонившись с седла, въедливо прошептал:

– Милостивая паненка, ваш дядя очень ждет меня с носилками на раскопе.

Франя оглядела пустую, знойную дорогу, мореные гряды на окоеме и озеро, осененное мрачными ресницами елей, и согласилась сменить гнев на милость. Но все равно старалась держаться прямо и строго, и Алесь, уважая ее намерение, не прикасался к ней. Какое-то время они скакали в молчании.

– По крайней мере, мой пра-пра, в общем, дедушка, относился с уважением к своим землям в Ливонии. И мы… я тоже стараюсь. Я очень уважаю ваш народ, его терпимость в вопросах веры, его трудолюбие, удивительные вышивки и песни. Но некоторого… я просто не понимаю! Вас унижают, а вы гнетесь в рабской покорности!… И… гонцы.

– Вы издеваетесь или действительно хотите понять?

Франя обернула к Алесю красное от жары лицо:

– Что вы… я…

– Вы понимаете, что значит патриотизм?

– Д-да, – она кивнула.

– Так вот, его обычно принимают за чувство, а он может быть действием. Гонцы… это те, кто могут услышать тихий голос нашей земли и донести его до других, чей слух не столь совершенен.